ПРЕДПОСЫЛКИ (Часть 2)

Я любил слушать музыку, а еще больше — видеть как все это создается, и, хотя не так уж часто бывал в филармонии, но всякое посещение становилось большим, значительным, запоминающим­ся, праздничным событием. Больше всего мне нравилось наблю­дать дирижеров. Их действия представлялись мне исполненными какого-то особого значения, что-то такое на грани таинства.

В раннем детстве мы всей семьей, не очень часто, сколько мне помнится, бывали в театре. Больше всего я помню балеты — «Конёк-горбунок», «Фадетта», «Щелкунчик», «Лебединое озеро», из опер — «Руслана и Людмилу», «Евгения Онегина». Впечатление производило всё — пышность постановок, декорации, атмосфера необычного, праздничного действа. Музыка не выделялась среди других компонентов театральной постановки, а как-то во всем этом растворялась. Но сколько я себя помню, в каком бы зале я ни сидел, меня как магнитом влекла малопонятная и тем особо притягательная фигура дирижера. Даже в полумраке театраль­ных залов я старался не терять ее из виду, а придя домой, пытал­ся копировать его действия и жесты.

Этот темный интерес не пропал и позже. Помню, я оказался на симфоническом вечере в Ленинградской филармонии. Хрусталь­ные люстры, белые колонны, приподнятость всей обстановки, ощу­щение чего-то торжественного — такая атмосфера всегда сопрово­ждает филармонические концерты в Ленинграде. Самого концер­та я не помню совсем — ни что исполнялось, ни кто исполнял, не осталось у меня и никаких музыкальных впечатлений. Помню только, что весь вечер я находился в каком-то экстазе, не мог ни сдержать, ни спрятать непрекращающегося нервного смеха, на меня смотрели окружающие, кто с осуждением, кто с удивлением, кто с умилением, а я видел только дирижера. Его непредсказуе­мая жестикуляция, вызывающая шквал оркестровых звуков, по­давляла меня, приводила в состояние, близкое к экзальтации.

И еще один концерт навсегда остался в моей памяти, хотя сей­час трудно сказать, что я действительно помню, а что потом узнал об этом концерте, ставшим историческим событием в жизни Ле­нинграда. Это было 9 августа 1942 года, но этого я, конечно, не помнил, а напомнила мне это потом книга А. Крюкова «Музыкаль­ная жизнь сражающегося Ленинграда». Речь, как вы понимаете, идет о премьере Седьмой симфонии Д. Шостаковича, знаменитой Ленинградской симфонии. Почему-то у меня осталось впечатление о том, что и в зале, и на улице было холодно. Может быть потому, что после страшной зимы 1942 года самым яростным впе­чатлением памяти того времени так и остался холод.

Как всегда, меня загипнотизировала фигура дирижера и до самых глубин души потрясла музыкальная тема фашистского нашествия.

Я, естественно, знал, что дирижером был Карл Ильич Элиасберг, очень известный и уважаемый в Ленинграде музыкант. Для меня он так и остался навсегда в ореоле того исторического премьерного исполнения, как его главный герой. Много позже, когда я уже был студентом университета и начинал там свою деятель­ность хормейстера, Карл Ильич работал с хором университета над кантатой ленинградского композитора Ходжа-Эйнатова о Ленин­граде. Несколько раз меня подмывало подойти к К. И. Элиасбергу и поблагодарить его за то потрясение детства. Но я'так и не осмелился это сделать.

Вот и все. Вспоминая детские годы и пытаясь отыскать там корни предрасположения к музыкальной деятельности, только это я и могу назвать — любовь к пению и повышенную впечатлитель­ность к дирижерской деятельности. Не знаю, может ли сюда быть отнесено и некоторое, к сожалению, довольно условное владение фортепьяно и минимальная музыкальная грамотность. Даже если и может, все равно получается не так уж много. С этим небога­тым неосознанным багажом я и поступил в Ленинградский универ­ситет и все это, несомненно, так и осталось бы лежать подспудно, дремать и постепенно угасать, если бы однажды меня не привели на репетицию студенческого хора университета. Это был особен­ный день в моей биографии, он, по-видимому, и решил мою даль­нейшую профессиональную судьбу.