Александр Николаевич Вертинский

Александр Николаевич Вертинский родился 21 марта 1889 года. В «Кинословаре», энциклопедическом издании, куда попало его имя, о нем сказано предельно кратко: «Артист эстрады, певец, поэт, композитор». Никаких почетных званий Вертинский не получал. Только однажды за исполнение роли Кардинала в ныне справедливо забытом фильме «Заговор обреченных» был удостоен Государственной премии СССР.
По возрастным причинам мне один только раз довелось побывать на концерте Вертинского, едва ли не самом последнем, что он дал в Москве... У друзей случайно оказался лишний билет. «Ты никогда не слушал Вертинского? — удивились они.—Да как же это можно! Иди немедленно!»
И я пошел. Было это в середине 50-х годов. Шел я по Ленинградскому проспекту к гостинице «Советская», где назначен был концерт, и думал: «Что я знаю о Вертинском? То, что он с блеском играл его сиятельство в «Анне на шее» (этот фильм в ту пору демонстрировался на экранах)? То, что он много лет прожил за границей и еще недавно его имя было под запретом, а пластинки с его записями настолько редки, что хранятся, как дорогие раритеты, коллекционерами? То, что он поет песенки собственного сочинения, необычные, экзотические, любопытные, кажущиеся мне довольно далекими от наших дней? Вот, пожалуй, и все...»
Концертный зал «Советской» был переполнен, но в самой атмосфере его чувствовалось что-то необычное. Не слышалось привычного говора, обмена репликами, приветствиями, никто не хлопал сиденьями кресел, не бежал впопыхах из буфета занимать свое место. До начала оставалось минут пять, но все уже были в зале, казалось, наэлектризованном ожиданием.
И вдруг — аплодисменты, овация, и на сцену выходит Вертинский — стройный, высокий, с великолепной осанкой, в смокинге с темно-вишневой бабочкой. Никаких «цирковых комплиментов», никакого радостного сияния — он почти не улыбается, с достоинством кивает публике и, выждав паузу, объявляет:

                     — «Аравийская песня». Танго.

Странное ощущение охватило меня. Сказать, что мгновенно исчезла граница между залом и артистом, не могу. Но Вертинский, очевидно, обладал магической силой, умея заставить слушать его, забывая обо всем окружающем. Захватывала и покоряла его почти декламационная манера пения, искренность чувства, тесно переплетенная с тонкой иронией, мягкой, чуть грустной улыбкой человека, не верящего всерьез в тот край, где зацветает миндаль, где с небес льется золотая лень, а само небо, как синее стекло. Покорял артистизм певца, который существовал как бы в двух измерениях —в том изысканном до ирреальности мире и одновременно на нашей грешной земле. И его песни, сугубо индивидуальные,— их называли «интимными» (по Далю, «интимный» значит «тайный», «таимый»),— прони-шнные все той же ироничностью и легким юмором, уже не казались чужими.
Концерт, который я вспомнил, отстоял от дебюта Вертинского на эстраде почти на сорок лет. Впервые Александр Николаевич вышел на подмостки — страшно подумать — во время первой мировой войны, в 1915 году. Г.му тогда было 26 лет.
В замечательной книге Юрия Олеши «Ни дня без строчки», своеобразном романе о времени, в которое жил писа-|ель, есть страницы, посвященные Вертинскому и, что особенно ценно, началу шорческой биографии артиста, свидете-ием которого был писатель.
Юрий Карлович пишет: «Я помню его первые выступления, когда он появился в одежде Пьеро — только не в белой, как полагается, а в черной, выходя из-за створки скрытого занавеса к рампе, освещавшей его лиловым светом. Он пел то, что называл «ариетками Пьеро» — маленькие не то песенки, не то романсы: вернее всего, это были стихотворения, положенные на музыку, но не в таком подчинении, как это бы-iiaci в песенке или в романсе,— «ариетки» Вертинского оставались все же стихотворениями на отдаленном фоне мелодии. Это было оригинально и производило чарующее впечатление... Безусловно, Вертинский уже тогда показал себя очень талантливым человеком. Успех у публики он имел огромный».
В годы гражданской войны Вертинский, как он сам говорил, совершил трагическую ошибку, поспешную, необдуманную, ему самому непонятную,—стал добровольным изгнанником. Он пел в третьеразрядных кабаре и первоклассных ресторанах, небольших зальчиках кинотеатров и прекрасных концертных залах. Турция, Румыния, Польша, Чехословакия, Франция, Соединенные Штаты. Но и не бы он ни был, тоска по родине не оставляла его.

В 1962 году журнал «Москва» опубликовал мемуары Александра Николаевича "Двадцать пять лет без Родины».

Вот один эпизод из них. Ветринский приехал на гастроли в Бессарабию, в те годы граничащую с нашей страной.
«В Бендерах мы остановились в маленькой гостинице. Нам принесли самовар. Хозяин пришел поговорить с нами. У окон собралось посмотреть на меня все с местечко. Это было так «по-русски».
До концерта оставалось полтора дня. Я располагал временем и решил пойти на берег Днестра, посмотреть на родную землю.
Было часов восемь вечера. На той стороне нежно спали маковки церквей. И тихий звон, едва уловимый, долетал до меня. По берегу ходил часовой. Стада мирно паслись у самой реки.
Все было невероятно, безжалостно, обидно близко, совсем рядом. Казалось, всего  несколько десятков саженей отделяли меня он Родины.
«Броситься в воду! Доплыть! Никого нет,—мелькнуло в голове.—А там? Там ЧТО?.. Часовой спокойно выстрелит в упор, и все... Кому мы нужны? Беглецы!
Трусы! «Сбежавшие ночью». Кто нас встретит там? И зачем мы им?..»

Я сел на камень и заплакал... Придя в комнату, я закончил песню:

А когда засыпают березы

поляны отходят ко сну,

Ох, как сладко, как больно сквозь слезы

Хоть взглянуть на родную страну».

Если и приходится прибегать к цитатам, то причина этого одна: хочется дать слово тем, кто воочию видел Вертинского, слушал его, говорил с ним.
Издательство «Советская Россия» выпустило книгу Натальи Иосифовны Ильиной «Дороги и судьбы». Несмотря на стотысячный тираж, разошлась она бук вально за день. Одна из глав этой книги посвящена Вертинскому.
Наталья Иосифовна, детство и юность которой прошли в Китае, в провинциальном Харбине, рассказывает:
«В 1935 году Вертинский из Америки приехал на Дальний Восток, обосновал-вя Шанхае и посетил Харбин. На круглых харбинских тумбах афиши: «Концерт Вертинского в зале Железнодорожного собрания». Билеты стоили дорого. На концерт я попала благодаря актрисе Катерине Ивановне Корнаковой, недавно покинувшей МХАТ.
Мы сидели в первом ряду амфитеатра, напротив сцены. Под нами рокотал партер, белый зал ярко освещен огромной люстрой, все пришли в своих лучших платьях, обстановка торжественная, я взволнована... Из-за кулис появляется элегантная, во фраке фигура, утихший было зал взрывается хлопками и вновь затихает при звуках рояля...
После каждой песни —буря аплодисментов, я отбивала себе ладони...
«Какой актер! —говорила в антракте Катерина Ивановна —Руки гениальные! Каждая песенка — маленькая пьеса, чувствуете?» Я радостно уцепилась за слово «актер». Вот что я в нем ощущала, даже не видя его, вот почему я люблю его песни».
Редко говорят о чувстве юмора Вертинского, его любви к пародии, розыгрышу.
Помню, Леонид Осипович Утесов рассказывал мне о том, что Вертинский охотно принимал участие в пародийном комическом хоре, очень смешно изображал проигравшегося в пух и прах аристократа, вынужденного подрабатывать пением в чуждом ему «коллективе» бродяг, картежников, спившихся певчих. «Вертинский был неподражаем,—говорил Леонид Осипович Утесов,—один его прыгающий монокль, реагирующий на каждую «бестактность» хористов, вызывал взрывы смеха у публики».
В программе концертов Вертинского всегда находилось место для песен, в которых щедро представал его юмор. Как, например, в песенке «Марлен», посвященной известной киноактрисе Марлен Дитрих.
К сожалению, до сих пор нет книги, которая позволила бы воссоздать жизнь Вертинского по документам, фотографиям, воспоминаниям. А такая книга могла бы быть. С материалами для ее страниц меня познакомил ленинградец Николай Николаевич Калмыков, который много лет собирает уникальную коллекцию, куда входит все, что относится к Вертинскому: малоизвестные документы, письма, вырезки из газет...
Николай Николаевич показал мне афишу концерта, прошедшего в Шанхае в 1943 году, незадолго до возвращения певца на Родину. Вертинский дал его в Клубе советских граждан, членом которого он стал с первых дней Великой Отечественной войны. Тогда-то на сборы от выступлений артист закупил вагон медикаментов и отправил их в Россию для госпиталей.
В ноябре 1943 года Вертинский вновь ступил на родную землю. Еще на пути в Москву он дает концерты, весь сбор от которых перечисляет на восстановление разрушенных фашистами городов.
Он поет новые песни, родившиеся недавно,—на стихи Павла Шубина, Константина Симонова, Павла Антокольского. Поет и старые, составившие ему славу.
Москва встретила его с любовью. Концерты, встречи с коллегами по искусству, записи на пластинки. Уже в январе 1944-го, едва распаковав чемоданы, Вертинский «напел» на граммофонные диски 15 своих песен. И гастроли п

 С переполненными залами всюду, где бы ни выступал артист, с неизменно восороженным приемом. Как признавался Вертинский, он ощутил себя птицей, что устала петь в чужом краю и, вернувшись, вдруг узнала родину. Как  хотелось бы не портить этой радостной ноты, обойтись без диссонансов. И к   сожалению, жизнь певца по возвращении оказалась далеко не безоблачной.
Некие небольшого тиража его пластинки изымаются из продажи, вычеркися из каталогов. Нигде об этом ни строчки, но по кампании, поднятой в 1946 году прочив лирических песен, якобы уводящих слушателей от задач социалистического строительства, можно было понять, что под опалу попал и репертуар певца.  Ни одна его песня не звучит в эфире, газеты и журналы о триумфальных концертах Вертинского хранят ледяное молчание. Его как бы нет.
Александр Николаевич не привык просить что-либо для себя. Он долго молчал, герпел. Не выдержал тринадцать лет спустя, почти накануне своей кончины. В письме заместителю министра культуры, по-прежнему ничего не прося, хотел  выяснить, что произошло, где найти ответы на многочисленные «почему».
Документ этот трудно читать без горечи: «Если у Вас хватит времени и терпения прочесть это письмо, то посмотрите на него как на своего рода «курьез".
Лет через 30 — 40, я уверен в этом, когда меня и «мое творчество» вытащат из «подвалов забвения» и начнут во мне копаться...—это письмо, если оно сохкранится, будет иметь значение и, быть может, позабавит радиослушателей какого-нибудь 19.. затертого года!..

Я русский человек! И советский человек. И я хочу одного — стать советским актером. Для этого я и вернулся на Родину. Ясно, не правда ли? Вот я и хочу тдать Вам ряд вопросов.

1. Почему я не пою по радио? Разве Ив Монтан, языка которого никто не понимает, ближе и нужнее, чем я?
2. Почему нет моих пластинок? Разве песни, скажем, Бернеса, Утесова, выше моих по содержанию и качеству?
3. Почему нет моих нот, моих стихов?
4. Почему за тринадцать лет ни одной рецензии на мои концерты? Сигнала нег?
Я получаю тысячи писем, Где меня спрашивают обо всем этом. Я молчу».

На все эти «почему» ответа он так и не дождался...

Пластинки Вертинского, рецензии, воспоминания о нем появились уже после с мерти артиста. В частности, и упомянутые страницы из книги Юрия Олеши, где он писал:

«Я долго равнял свою жизнь по жизни Вертинского. Он казался мне образцом личности, действующей в искусстве,— поэт, странно поющий свои стихи, весь в словах и образах горькой любви, ни на кого не похожий, небывалый, вызывающий зависть... Он был для меня явлением искусства, характер которого я не могу определить, но которое для меня милее других,— искусства странного, фантастического».

Г. Скороходов