Леонид Утёсов

«ПАТРИАРХ» СОВЕТСКОЙ ПЕСНИ

Прошло  много лет, как в зале ныне ЦДРИ состоялось прощание с Утесовым, и сразу же, как это всегда случается в нашей и только в  нашей стране, с экранов телевизоров исчезло его добродушное лицо, из наших репродукторов  почти  перестал   звучать его голос. Впрочем, то же случилось и с Олегом Далем, и с Виктором Чистяковым и с Андреем Мироновым, и со многими другими.

Но и поныне, за редким исключением ценнейшие кино-и видеоматериалы с   участием Утесова так и не собраны в мносерийный фильм о нем, в необходимости которого, я думаю, со мной согласятся.   Эти   замечательные   кадры лежат  мертвым грузом в запасниках ЦТ. Неизбежно разрушающиеся, исчезающие год от года живые мысли, усмешки, переживания, взгляды этого «заряженного электричеством парня», как говорил о нем И. Бабель.

И еще мне постоянно кажется, что самим главную загадку Леонид Утесов шее с собой, так и не открыв своей богатой, доброй души до конца. Думаю, что когда (и если) издадут наконец собрание его мудрых стихов, мы увидим, что же скрывал в себе человек, переживший так много душевных, нравственных, общественных и творческих перемен.
А между тем все, что бы ни делалось нынче эстрадными певцами, пошло от Утecoea, превратившись в стойкие эстрадные штампы.

Загадок в творчестве Утесова масса. Что же подтолкнуло шестнадцатилетнего  студента юридического факультета сбежать с бродячим цирком Потапова? Что определило такую поразительную многообразность, «синтетичность» его таланта? Как этот немолодой, уже известнейший, но всегда вольный артист пожался на гребне жизни и славы в годину репрессий? Что, наконец, помешано Утесову в период, называемый у нас «оттепелью», полностью предаться нжазу, вовсю окунуться в этот праздничный, благоуханный весенний источник, и котором он сам говорил: «Джаз — максимально правдивый голос души»?

Музыку он обожал с детства и, по собственному признанию, «заслышав хорошу мелодию, мчался, как боевой конь на зов трубы». Он и ревновал ее, словно заправский любовник. Однажды, в 1939 году, на генеральной репетиции джаза ЦКДЖ, художественным руководителем которого он был, стоявший на сцене певец Маркович в который раз уже сфальшивил простейшую фразу из немудреной песенки Дм. Покрасса на железнодорожную тематику.
После нескольких пробных «опытов» из зала полетела небольшая табуретка. По счастливой случайности певец успел увернуться, и она с размаху влетела в жский бас (нечто вроде увеличенной трубы), в середине оркестра, смяла весь раструб, сильно угодила по зубам исполнителю.
По направлению к сцене, отчаянно визжа, бежала фигура небольшого роста, с гладкими зачесанными назад волосами, с пеною у рта, потрясая кулаками.
— Тебе, сукин сын, только в конюшне петь! В конюшне! Болва-а-а-ан! Слышишь—в конюшне!
Это был Утесов. Его безупречное музыкальное ухо не выносило вульгарной фальши по отношению к любой музыке. «Большой псих был»,— со смехом вспоминает очевидец этих событий Н.П. Соколов. Но это, так сказать, кухня.

Имея безупречный слух, он имел и безупречный вкус. Это последнее главное качество искупало многие его недостатки: отсутствие голоса («Я пою сердце «акцент», нечеткое произношение сдвоенных согласных («мм», «нн»), бесконечные вздохи, кажущиеся нарочитыми... И вот этот-то безупречный вкус лозв" Утесову творить из порою пошлых текстов и примитивных мелодий полные шедевры, большинство которых — живы.

Он обладал и еще одним талантом — организаторским. Он вспоминает, к начале дела, создавая свой впоследствии легендарный оркестр, не мог доби от музыкантов элементарного понимания театрализации номера, простей; вещей: например, встать с одного места и перейти на другое, продолжая этом играть. Будущие «Веселые ребята» считали, что над ними издеваю оскорблялись и даже уходили. Настойчивость и ясное видение цели — тоже ланты Утесова, без которых мы бы вряд ли обладали лучшим театрализо" ным оркестром за всю историю советского эстрадного искусства.

Сравнивая съемки лучших зарубежных джазов той поры (Гленна Миллера например, в «Серенаде солнечной долины») и утесовского коллектива, предпочтение по изобретательности, по богатству выразительных средств и оркестрог отдается, безусловно, первым. Но не надо забывать, какую глыбу пришл своротить Утесову, преодолевая инертность, неповоротливость, заданность, точность, а иногда и тупость. И до войны, и после оркестр каждые четыре га во многом обновлялся. Люди просто не выдерживали колоссальной нагрузку. Каково же было тому, кто все это фактически «тянул» без перерыва пятьдес три года, до последнего дыхания!

«Когда меня спрашивают, почему я стал артистом и почему начал петь песни, отвечаю: потому что люблю людей». В этих словах Утесова все правда в самом себе.
Любил людей и старался подмечать в них все настоящее — комическое Л трагическое. Всегда пытался говорить с ними доступным и в то же время откр венным языком. Манера Утесова теперь раздражает: видя его чересчур жизнер достное лицо, мы ощущаем некоторую неловкость от слишком уж явного л гружения артиста в предмет песен, испытываем смешанное чувство недоверия архивного всепрощения. К несчастью, это так, и тут уж виновата эстетика вр мени, приметы тех противоречивых и уже далеких лет, когда блистал Утесов.
А исполнительская манера «патриарха советской песни» состояла в том, чтобы захватить зрителя своей откровенностью, своей верой, взять его в собеседники, в «сопереживатели», сделать его другом.

В середине 40-х годов, когда снова началось гонение на джаз, Утесову пришлось срочно сократить выступления оркестра до одного отделения, исключив  все «сомнительные», «нецензурные» зажигательные джазовые пьесы. Казалось! что альтернативы нет. Однако руководитель (дирижер, певец, конферансь) даже немного танцор и композитор) и тут не растерялся. Он в пожарном порядке наводнил свою программу песнями из «морского» репертуара: никогда преж де не исполнял столько морских песен, как в те годы.

Что говорить о музыке и текстах наспех сколоченных, лихорадочно сочинен-) ных «произведениях» такого рода, как «Разговор» В. Соловьева-Седого, «Матросская гитара» М. Табачникова, «Море шумит» В. Балашова. Тем удивительнее живучесть утесовских песен того периода. Посудите сами: «Днем и ночью» (запись 1947 года); «Дорогие москвичи» (1947 г.); «Нет, не забудет солдат» (1947—1948 гг.); «Песня о ротном запевале» (1952—1953 гг.) «У Черного моря» (1954-1955 гг.).
После войны, после многочисленных концертов на фронтах, в зените славы Утесова не так уже легко было «сковырнуть» с пьедестала, как это пытались сделать в начале 30-х годов за «Топ со смыком», за «Бублики», за «Одесский кичман» и т.д. Тогда даже определение такое выдумали — «утесовщина». На исходе войны он удостоился наконец своей первой и, кажется, единственной награды — ордена Красного Знамени.

Как я ни чураюсь модных определений, а все-таки приходится отметить, что к моменту смерти Сталина музыкальная эстрада переживала страшный кризис. Но вкус и тут не изменял артисту. Облекая сырой материал в воздушную, плавную, тончайшую оркестровку (у него было два прекрасных аранжировщика — Л. Дидерихс и О. Кандат, у него начинал Н. Минх и А. Островский), пытаясь украсить его своим, его своим бархатным, порою нежным, но все-таки мужским голосом, лишенным «очаровывающей слезливости», Утесов достигал отличного результата. И   если в 30-е годы это был развеселый лихой парень, с кавалерийским размахом исполнявший «Тачанку», «Матроса Железняка» или «Полюшко», то теперь в  песнях стали проскальзывать легкая грусть, сентиментальный уют и даже некий настрой («Случайный вальс», «Лунная рапсодия»). Всякий находил в его музыке утешение. И теперь, если поставить старую пластинку, скажем с "Тайной», то вы отыщете в ней успокоение, решение одной (пусть
 маленькой душевной проблемы. Да, к концу жизни он имел право сказать:

"Талант - это как деньги: либо он есть, либо его нет».

И еще одна черта, без которой трудно говорить об Утесове. Он стал первым    читать  с эстрады рассказы советских авторов! Раньше Хенкина, раньше Ильинского и Качалова! В его репертуаре еще в начале 20-х были рассказы   Бабеля, Зощенко, Ардова. Сохранились «правки» авторских экземпляров специально для Утесова. Зощенко любил, когда его рассказы читал Утесов. Без сомнения, уступая, скажем, Хенкину во внешней раскраске и яркости действенного рисунка, Утесов делает рассказ как бы в одной краске — характерности персонажа, явно его земляка — одессита. Утесов читает легко, не «пыжась», стараясь донести главную мысль.

Между тем считалось, что оркестр без молоденькой солистики —не оркестр, и п ни у того же Гленна Миллера к середине 40-х годов появилась юная, Нчн|итигельная, ироничная миниатюрная Марион Хаттон, то к Леониду Утесову
l nunc 30-х годов пришла из вахтанговской студии большая, грубоватая Эдит с ни!.ш.ким, дрожащим голоском. Эдит Леонидовна вносила некоторое разно-нП|п1 тс, своего рода очарование, обладала слухом и музыкальностью, сама сочиняла стихи и переводила иностранные песенки, а в дуэте с отцом («Лучшее», «Vipo и вечер», «Дорогие москвичи») смотрелась просто божественно. К тому же  стоит себе представить, какое было наслаждение для отца более трех десятков лет петь рядом с дочерью. Она была его радостью, его утешением, хотя он ей «дорого стоил»: выступая рядом с отцом, она непременно должна была  холить на второй план, подразумеваясь лишь как дочь знаменитости. Кто знает, что получилось бы из Эдит Леонидовны, пойди она своей дорогой. Быть Может, неплохая драматическая актриса, быть может —поэтесса... Ну, да что гадать!
Утесову предстояло пережить свою дочь. И к концу жизни он остался почти пни и, живя в «новом» доме на Садово-Каретной со своей второй женой Антонимии Ревельс, которой впоследствии суждено было стать своего рода архивариусом огромного печатного, звукового, рукописного наследия великого артиста.
До самих последних дней он не переставал следить за новостями эстрады, Театра, музыки. Начиная со второй половины 70-х годов Утесов становится участником множества кино-, радио- и телепрограмм, где выступает в качестве мемуариста, стихотворца, а порой, как и прежде, певца. И тут вдруг его старые поклонники с изумлением открыли еще одну новую грань таланта своего кумира. На экране появился умный, тонкий, эрудированный человек восьмидесяти с пишним лет, нимало не потерявший ясного разума и твердой памяти, с таким упоением и такою верностью судивший об окружающем его мире, что оставалось только жалеть, почему же раньше мы его таким не знали.
Именно этот, последний период и застали представители моего поколения. Мне было всего 12 лет, когда уже не стало Утесова. Но я помню, как искренне плакал от ясного сознания невосполнимости утраты. В последние годы он много помогал начинающим актерам, оказывая режиссерские услуги прямо «на дому». Кто только не перебывал в это время у «патриарха»! Мне кажется, что все нынешние звезды свои «первые университеты» прошли с Утесовым.
Оркестр свой он «держал» тоже до последней минуты. Собрать и снова возродить Государственный эстрадный оркестр РСФСР удалось только через четыре года после его смерти.
«Тремя вещами я горжусь в своей жизни: тем, что первым начал читать с эстрады рассказы советских авторов, первым в нашей стране придумал театрализованный джаз и снялся в первой советской музыкальной кинокомедии»,—писал Утесов в конце жизни.
 

 
Я бы добавил еще: первым попытался продраться сквозь каменный лес параграфов и запрещений, оставшись при этом в живых и не изменив своим принципам.
 
Я. АгеА