НАДЕЖДА ПЛЕВИЦКАЯ

Вероятно, в концертно-театральном мире предреволюционных лет не были личности более романтической, почти легендарной, чем Надежда Васильевна) Плевицкая. Трудно поверить, что непритязательное искусство этой крестьянской певицы-самородка могло найти столь восторженный отклик у самых требовательных и интеллектуально утонченных слушателей России. Разве не поразительно, например, что такой универсальный знаток ис кусства, как выдающийся кинорежиссер С.М.Эйзенштейн отважился     назвать     пение Плевицкой в числе наиболее сильных эстетических впечатлений своей жизни — наряду с  Шаляпиным  и   Чаплином, Карсавиной   и   Менухиным, Монтегюсом  и  Иветт  Гильбер.

За несколько лет до революции критики произносили имя Надежды Плевицкой в самых неожиданных сопоставлениях — в одном ряду с выдающимися представителями
русской демократической кульгуры. Говоря о могучей «народной   целине»,   выдвинувшей   новые   самобытные таланты, А.Р.  Кугель  утверждал: «Оттуда выходят Шаляпины,    Плевицкие,    Горькие—выйдут   еще   сотни   и тысячи  талантливых,   оригинальных,    органических    натур»   Еще  ранее  столь  же смелое и преувеличенное сопоставление   дано   было   в статье либерального «Русского   слова»:   «В   г-же   Плевицкой   теплится   священная   искра,—писал   критик С. Мамонтов,— та самая, которая из вятской деревни вывела Федора Шаляпина, из патриархального старокупеческого дома — Константина Станиславского, из ночлежки золоторотцев — Максима Горького».  Современники видели в блистательном выдвижении Плевицкой некое знамение времени, один из признаков нарождения тех новых творческих сил из народа, которым принадлежало будущее.

Увы, человеческая судьба Надежды Плевицкой сложилась крайне трагично; подлинный самородок из крестьянских низов, она так и не смогла достичь того уровня культуры и идейной убежденности, который позволил бы ей устоять перед развращающим воздействием коммерческих фирм (эстрада, кинематограф, граммофон), превративших ее искусство в объект предпринимательства. Талант певицы был, кроме того, выгодно использован в своих целях реакционными монархическими кругами, пытавшимися сделать талантливую деревенскую певицу чуть   чуть ли не «трубадуром белогвардейщины». Плевицкая закончила свой жизненный  путь в тягостных условиях эмиграции и была совершенно забыта на родине. Редкие оценки ее творческой деятельности, появлявлялись  в советской печати, были уничтожающе категорическими: утверждали,
что она являлась  «носительницей охранительного великодержавного начала в искусстве ".

Вероятно, пришло время вспомнить о тех далеких годах, когда юная Дёжка Винникова, простого мужика Курской губернии, неожиданно стала звездой русской эстрады. И в газетах и на афишах 1910—1917 годов имя Плевицкой печататалось аршинными  буквами. Билеты на ее выступления продавались втридорога.
 Среди поклоников ее таланта —многие авторитетные деятели русской культуры: Ф.И. Шаляпин, критики А.Р. Кугель и С. Мамонтов, композиторы Илья Сац и А.в.Затаевич, прославленные актеры Художественного театра.

Искусство Плевицкой ознаменовало резкий поворот в русской музыкальной эстраде от салонно-театрализованного лиризма А. Вяльцевой и Н, Тамары к народному, почвенно-крестьянекому стилю. Вероятно, прав был А.В. Затаевич, отметивший что именно Плевицкая «внесла в репертуар русской популярной песни, выродившейся  в форму так называемого «цыганского романса», оздоровляющий народный характер. Вместо жеманной подделки под цыганское пение на эстраде зазвучали русская деревенская речь и русский выразительно душевный распев. Вместо надрывной лирики "разбитых сердец" - обращение к мужицкому быту  и к романтическим образам национальной истории. Плевицкая запела о гибели "Варяга", о пожаре Москвы 1812 года, о разбойнике Чуркине. Эстрадная песня стала обращаться к более массовой аудитории, охватила широкий круг жизненных тем, способных волновать множество людей.
 Биография Надежды Васильевны Винниковой-Плевицкой (1884-1941) могла бы составить основу увлекательного романа или сенсационного кинофильма. Пусть из деревенской избы в монастырскую келью, оттуда в бродячий балаган, ресторанный "хор лапотников", далее триумфальное выдвижение безвестной кафешатной певицы в эстрадную звезду первой величиныи, наконец трагическая гибель во французской каторжной тюрме - все это кажется невероятным, поражает остротой жизненных контрастов. 

Трагическая парадоксальность такого финала кажется поразительной: народная артистка, вышедшая из русской деревни и, казалось бы, рожденная да того, чтобы именно в годы революции посвятить свой талант народу, навсегда покинула родину...
В окрестностях Парижа, в местечке Озуар ла Феррьер, супруги Скоблиш| приобрели собственную дачу — серый невзрачный домик с желтыми ставнями Надежда Васильевна постаралась воскресить здесь знакомую обстановку дере венской России: завела кур, посадила три березки. В гостиной на самом почея ном месте появились дорогие портреты с дарственными надписями: один — olf Ф.И. Шаляпина, другой — от С.В. Рахманинова («Здоровья, счастья, успеха доро-j гой Надежде Васильевне. С. Рахманинов»). Изредка артистка получала приглаГ шения сниматься в кино, напевать для грамзаписей. Широкий интерес в кругащ эмиграции вызвали два томика воспоминаний...
 

 
Однако при всей эстетической неразборчивости певицы примечательно обращение в первую очередь к лучшим городским песням, которым суждено было прочно войти в общерусский фольклор: «Дубинушка», «Есть на Вол утес», «Славное море, священный Байкал», «Раскинулось море широко». Она увлечением запела песни народной печали («Эх ты, доля моя, доля», «Ум бедняга в больнице военной», «Мучит, терзает головушку бедную», «Когда Сибири займется заря»), исторические повествования о русском воинстве («Ц ряг», «Среди лесов дремучих», «Шумел, горел пожар московский»), трогательные баллады о загубленной молодости («Ухарь купец», «Стенька Разин и кяжна», «Помню, я еще молодушкой была», «Когда я на почте служил ямщиком») В них по-своему претворялись мотивы искреннего сочувствия к угнетенны Стоит, например, напомнить текст ныне забытой песни сибирских каторжников  «Когда на Сибири займется заря», которую Плешщкм отваживалась петь не только в открытых концертах, но и в ответственных программах, адресованньг высшей придворной знати. Вряд ли это могло нравиться титулованной аудитории Царского Села:

Когда на Сибири займется заря
И туман по тайге расстилается,
На этапном дворе слышен звон кандалов —
Это партия в путь собирается.
Каторжан всех считает фельдфебель седой,
По-военному ставит во взводы,
А с другой стороны собрались мужички
И котомки грузят на подводы.
Раздалось «марш вперед!», и опять поплелись
До вечерней зари каторжане,
Не видать им отрадных деньков впереди,
Кандалы грустно стонут в тумане...

Нехитрая мелодия вызывает в памяти серию сходных трехдольных лирических напевов — от очень старой классической «Среди ДОЛИНЫ ровныя» до современной фабричяо-быговой «Крутится, вертится шар голубой».
Существенная трансформация этой мелодии (особенно первого ее восьми-такта) привела десятилетием позже к созданию популярной комсомольской песни начала 20-х годов «Там вдали за рекой догорали огни» (новые слова Н.Коо-ля)...

Подготовлено по материалам книги:
Несть ев И., «Звезды русской эстрады»,
Советский композитор. М., 1970.